О бедности русского юридического языка

Недавно, выступая в суде, я был вынужден процитировать фрагмент решения суда первой инстанции, который я обжаловал. Я зачитал этот фрагмент, и председательствующий судья попросил меня: «Пожалуйста, помогите мне найти это в тексте решения». Я ответил: «Это седьмая страница решения, восьмой абзац сверху, уважаемый суд. Или пятый снизу, если вам так будет удобнее».

Судьи принялись увлеченно подсчитывать абзацы, чтобы найти заинтересовавшую их цитату. А я задумался вот над чем: к большому сожалению, мы – сообщество российских юристов – не умеем писать юридические документы так, чтобы они были легкими в восприятии, понятными по содержанию и удобными по форме.

Например, то, что произошло со мной в отечественном суде, не могло бы случиться, например, в суде английском. Развитая культура написания юридических текстов предполагает, что и решения суда, и процессуальные документы стороны содержат нумерацию не только страниц, но и абзацев «внутри» текста. Это делает очень удобным ссылки на эти документы.

Я бы мог просто сказать: «Это написано в параграфе 35 решения, уважаемый суд».

Я думаю, что любой, кто, не имея юридического образования и не будучи связан с практической юриспруденцией, читал отечественные юридические тексты (будь то законы или другие нормативные акты, судебные решения, претензии, иски и жалобы, составленные юристами), удивлялся, почему же они не просто не удобны для прочтения, но еще и написаны на удивительно дурном языке?

Я – хотя и являюсь профессиональным юристом с двадцатилетним стажем – это недоумение вполне разделяю. Какие основные претензии у меня есть к русскому юридическому языку? (Дальше я не буду выделять различные виды юридических документов, хотя у каждого из них свои «родовые травмы», а постараюсь дать комплексный взгляд на проблему).

Канцелярит. Почему-то среди обывателей считается, что язык юристов – это птичий язык, не понятный и не доступный обывателям. Язык сложный и запутанный, лукавый и многозначный.

Но ведь в действительности это совсем не так! Юриспруденция – это искусство поиска справедливого решения для конфликтов, которые возникают в обществе. Уже поэтому она не может оперировать языком, который не понятен обывателям. Ведь иначе они просто не примут тех решений, которые исходят от юристов. И которые юристы адресуют не друг другу, а людям.

Характерной особенностью современного письменного русского юридического языка является агрессивная эксплуатация такого стиля как канцелярит, причем в его самом отвратительном, отталкивающем виде.

Разумеется, юридический язык не предполагает использования просторечий или жаргонизмов, но он далек от того, чтобы наводнять тексты нагоняющим тоску языком бюрократии. Особая его примета – это постоянное использование выражения Российская Федерация (это очень метко подметил мой коллега А. Верещагин).

«В соответствии с законодательством Российской Федерации земельные участки, находящие в собственности Российской Федерации, могут быть предоставлены в пользование гражданам Российской Федерации, а также юридическим лицам, зарегистрированным в соответствии с законодательством Российской Федерации, на основании актов органов государственной власти Российской Федерации, а в случаях, предусмотренных законом – органами власти субъектов Российской Федерации…». 

Узнаете стиль? Это и есть тот самый отвратительный канцелярит, о котором я говорю. Как бы я написал этот текст? «Закон устанавливает, что распоряжение публичными земельными участками осуществляется федеральными органами власти, а в отдельных случаях – региональными властями».

О бедности русского юридического языка

Почему канцелярита так много в нашей письменной юридической речи? Рискну предположить, что попытка «спрятаться» за бездушным канцеляритом происходит от неуверенности авторов текстов в своих силах, в умении увлечь читателя и повести его за собой. Показать читателю подлинное право, которое – как говорил знаменитый римский юрист Цельс – является «искусством добра и справедливости».

Боязнь юридических абстракций. Эта особенность юридических текстов современного периода нашей юридической истории. Она стала очень заметной с начал десятых годов, максимально проявив себя в законотворчестве.

Вместо того, чтобы формулировать абстрактные правовые предписания, отечественные законодатели (точнее – авторы законодательных текстов, они не всегда совпадают с законодателями) очень любят максимально пространные  формулировки, уводящие в мелкие детали.

  По моим наблюдениям, в конце 90-х средний размер статьи закона (структурной единицы нормативного акта) составлял 10-12 строк, статья обычно состояла из 2-3 пунктов. Сейчас же статьи содержат по 8-10 пунктов, причем размер статьи нормального акта – это 60-70 строк.

Обычно такое «масштабирование» законодательных текстов объясняется тем, что при более детальном регулировании остается меньше для усмотрения правоприменителя (чиновника, судьи), а стало быть – меньше поля для коррупции.

Увы, но это так не работает. Язык как средство выражения человеческой мысли изначально несовершенен и многозначен. Слова имели и будут иметь несколько значений, а жизнь настолько сложна, что охватить детальными формулировками все возможные в будущем ситуации не удалось еще никому.

Отказ от абстрактных юридических формул (которыми были знамениты те же римские юристы, оцените, например, красоту в высшей степени абстрактного принципа «никто не может передать прав больше, чем имеет  сам»; ни один современный русский делатель законов не способен создать такое) в пользу избыточной детализации сыграл злую шутку с отечественным правоприменением.

Когда судья или чиновник сталкивается с тем, что в детальной и огромной (на 2 или 3 страницы) статье закона нет прямого ответа на нужный вопрос, что он сделает? Скорее всего, он скажет, раз вопрос прямо не урегулирован, значит «нельзя», «не положено», «не имеет права» и проч.

Это естественное следствие стремления к детализации и отказа от абстрагирования в юридических текстах. Юридическая абстракция подталкивает к размышлениям, избыточно детальная норма убивает их.

Раз в подробном тексте законодатель что-то не урегулировал, то значит, он не хотел это допустить в принципе.  

Разумеется, аргумент о коррупции сильный, однако, как мне кажется, он из серии «с водой выплеснули ребенка». Невозможно полностью убрать усмотрение – не только судейское (оно доминирует, например, при оценке доказательств), да и чиновничье.

Борьба со злоупотреблениями таким усмотрением ведется иначе: через независимые судебные инстанции, сменяемость власти, свободные и демократические выборы, наличие независимых СМИ и проч. Это тезис, возможно, скучен своей банальностью, но верен.

Неумение формулировать абстрактные юридические максимы сыграло очень дурную шутку с разработчиками «путинских поправок» к Конституции.

Юридическое сообщество надрывало животы от смеха, следя за беспомощными с интеллектуальной точки зрения потугами «делателей» этих поправок написать норму о том, что целью законодательной политики является, помимо прочего, защита интересов детей.

Это вылилось в удивительную по своей безграмотности фразу о том, то «дети являются важнейшим приоритетом государственной политики». Как будто «язык государствообразующего народа» не является родными для человека, написавшего эту нелепицу…      

Избыточное цитирование. Тот, кто хотя бы раз читал отечественные судебные акты, обязательно должен был удивиться тому, что мотивировочная их часть на 70% состоит из … простого цитирования положений законов.

Причем релевантность такого цитирования относительно невысока, суды предпочитают выстрелить пулеметной очередью из десятка абзацев цитат, даже не утруждая себя объяснениями, почему они считают эти нормы подлежащими применению в деле.

И обычно только после этих многочисленных абзацев идет очень короткий собственный вывод судьи – «На основании вышеизложенного суд приходит к выводу о том, что …». 

О бедности русского юридического языка

Если выкинуть всё это цитирование из российских судебных актов (а сами акты обычно объемом 8-10 страниц, приговоры по уголовным делам намного больше из-за описания обстоятельств дела и доказательств), то вся юридическая мотивировка и сведется к этому самому пресловутому абзацу.

Почему так? Видимо, все дело в том, как устроена судебная статистика в России и так называемый «учет отмен судебных актов». Для судьи отмена его судебного акта – это большая неприятность, чем больше отмен, тем выше вероятность того, что это негативно скажется на карьерных перспективах судьи.

Разумеется, чем больше ты напишешь в судебном решении «от себя», вложишь в него каких-то индивидуальных размышлений и рассуждений, тем выше вероятность того, что вышестоящая инстанция не согласится с ними. Не согласиться с тем, что со статьей такой-то закона такого-то написано так-то, сложно.

А вот не согласиться с мыслью, позицией, мнением – очень даже просто. А раз так, то и вероятность получить отмену увеличивается.

И это приводит к тому, что судье проще «спрятаться» за безликим и бессмысленным цитированием законов, чем писать что-то о том, что он в действительности думает по поводу того, что написано в законе или об обстоятельствах дела.

Боязнь высказывания своего мнения. Это фактически продолжение предыдущего тезиса. И это одна из самых позорных черт языка наших судебных актов.

Русский судья никогда не выскажет свое мнение от первого лица: «Я, судья, думаю, что … Я полагаю, что … . Меня не убедил аргумент … ».

Русские судьи спрячутся за безликим «суд»: «суд решил», «суд полагает» — даже тогда, когда судья действует единолично.

Почему так? Почему судьи так боятся «индивидуализировать» свое детище – решение? Может быть, потому что тогда решение слишком персоналистским, а брать на себя лично бремя подлинной власти – власти судьи – представители отечественного судейского корпуса не привыкли (такой традиции у нас нет с 1917 года), да и побаиваются: вдруг кто-то наверху решит, что судья возомнил о себе, что «он тут власть»?!

Мне могут возразить: таковы наши традиции, так всегда писали. На это я возражу, что наличие каких-то традиций само по себе ничего не значит, традиции приходят и уходят.

Мне кажется (может быть, и несколько наивно), что если бы высший суд России ввел бы в нижестоящих судах стандарт написания судебных решений от первого лица, то злобных и бесчеловечных судебных актов стало бы меньше.

Все-таки людям свойственно не демонизировать себя лично.  

Неряшливость и небрежность в оформлении. Первое, что обычно искренне поражает русского юриста, когда он сталкивается с документами, подготовленными его английскими, швейцарскими, голландскими или немецкими коллегами, это аккуратность – если не сказать изящность! – исходящих от них юридических документов, будь то, меморандумы, процессуальные документы, судебные решения и проч.

О бедности русского юридического языка

Нумерация абзацев (для удобства ссылок), удобные межстрочные и межабзацные интервалы, разбивка на логические блоки, комфортный шрифт и проч. Документ становится «воздушным», его легко читать, он не навевает скуку.

О бедности русского юридического языка

Русские же юристы пока освоили только дурную практику агрессивного использования курсивов, жирного шрифта и подчеркивания текста. Получается, честно говоря, какое-то деревенское барокко, тяжелое для глаза и трудное для понимания. Любой, кто видел исковое заявление, написанное русским адвокатом средней руки, меня поймет.  

О бедности русского юридического языка

Важный аспект обсуждения проблемы русского юридического языка такой: почему все так плохо? Ответы на этот вопрос будут, кажется, различаться в зависимости от сферы практической юриспруденции и от юридической профессии.

Законотворцы пишут плохо, потому что они, с одной стороны, преследуют благие цели негодными методами.

И еще потому что искусство создания юридических абстракций требует образования и знаний, а авторы законов сегодня – это или чиновники средней руки, или нанятые интересантами законопроектов юридические консультанты, не имеющие навыков законотворчества.

Судьи пишут плохо, потому что судье важно не показать то, почему он – как судья, носитель власти – так решил разрешить спор, а важно, чтобы вышестоящий суд решение не отменил.

При этом высшая судебная инстанция России – Верховный суд – в основном, тоже плохо пишет судебные акты (хотя над ними уже нет вышестоящего суда). Скорее всего, просто потому что судьи этого суда в основной своей массе – носители советской традиции юридического канцелярита и бессмыслицы.

Читайте также:  Как вернуть деньги за некачественный ремонт. 6 советов

 Их так научили в семидесятые, они так привыкли и переучиваться не хотят. Да им это и не надо. Ибо, как нам иногда говорят досужие грамотеи, «у нас не прецеНдентное право».

Практикующие юристы пишут плохо, потому что на юридических факультетах юридическому письменному языку просто не учат (у нас нет аналога курса Legal Writing, который есть в западноевропейских университетах).

Хорошо, если студент – будущий юрист читает много классической (изданной до 1917 года) юридической литературы на русском (тогда он приобретает чувство языка и понимает, что канцелярит – это враг юриста, а не союзник).

Хорошо, если студент владеет английским или немецким и может читать судебные акты, например, Верховного суда Англии, США или Германии и знает, как должны высказываться судьи при разрешении спора.

Хорошо, если у студента (на практике ли или в ходе стажировки) найдется наставник, который научит его как правильно структурировать тексты. Но это, очевидно, вопрос везения…

Что можно с этим делать? Как сделать письменную юридическую речь – а, стало быть, и право – к широким кругам граждан, то есть, к тем, ради которых юристы собственно и существуют?

Во-первых, необходим как воздух курс юридического письма как обязательный элемент бакалаврской программы для юристов. Через пять-шесть лет это даст молодое поколение юристов, которые будет владеть нормальным базовым юридическим русским языком.

Во-вторых, Верховный суд должен немедленно заняться работой над собой и быстро и радикально улучшить качество своих судебных актов, прекратить обильное и ненужное цитирование, начать транспарентно излагать мотивы принимаемых решений.  И, разумеется, призвать всех судей всех судов сделать то же самое.

В-третьих, аппарат и комитеты Государственной думы должны занять принципиально негативную позицию по поводу «инструкциоподобных законов» и отклонять их как написанных с грубыми нарушениями правил законодательной техники.

Звучит как фантастика? Конечно. И, разумеется, ничего этого в ближайшее время в России ожидать не стоит. Потому ценность права, ценность правовых знаний, добросовестности юриста в нынешней России очень невелика.

И я не вижу, почему такое бедственное положение должно измениться.

Намного важнее «красивая» статистика, умение копипастить обвинительное заключение в приговор и навык написать слова «Российская Федерация» семь раз в одном предложении.

Но, я уверен, так будет не всегда. И когда-нибудь мы увидим судебное решение, в котором судья напишет: «Этот аргумент прокурора меня совершенно не впечатлил, потому что он противоречит простому здравому смыслу».   

Сегодня русский язык — язык бедности, лишений и безысходности

       РОССИЯ — ЧУДНАЯ СТРАНА

В язык россиян возвращаются слова-маркеры бедности.

Статья была опубликована на rufabula под заголовком Полакомиться творожком автор Анастасия Миронова

Какими бы успешными, патриотичными и сытыми ни изображала граждан пропаганда, как бы сами граждане ни верили в свое величие, есть один предатель, который выдает с потрохами их истинное неблагополучие.

Это язык. Сегодняшний язык россиян говорит нам, что люди стали жить плохо. В русский язык незаметно вернулись слова бедности. Слова голода, страха и безысходности. Необязательно прямо спрашивать людей, хорошо ли им живется — достаточно послушать, какими словами они описывают свою новую жизнь.

Возьмем для начала слово «лакомиться». Его употребляют люди, ограничивающие себя в тратах на еду. Слово «лакомиться» всегда звучит в интервью бедных пенсионерок, которые рассказывают о своем рационе. «С пенсии покупаю себе курицу полакомиться». Это точный маркер бедности и даже нищеты, так как в XXI в.

рацион и достаток человека среднего почти исключает какие-либо продуктовые лишения. Люди редко покупают икру, трюфели или хорошее вино. Но только бедняки называют эти покупки лакомством, выдавая тем самым свою неудовлетворенность ежедневным питанием.

Если вы пришли на свидание с вполне успешным с виду человеком и вдруг он предлагает полакомиться шоколадом, насторожитесь: перед вами абсолютно точно бедняк, играющий в чужую игру. К сожалению, людей, которые любят «лакомиться», в России стало больше. Слово это почти исчезло из массового употребления лет на десять. И вот оно вернулось.

Как вернулись «лакомки» и «лакомства». Это ужасно. Еще ужаснее то, что теперь россияне считаю лакомством: творог, мясо, фрукты, рыбу, конфеты…

О бедности русского юридического языкаПолакомиться блинками

Другое слово из этого ряда — «баловать». «Иногда балую себя творожком» — рассказывает журналистам провинциальная учительница, еле сводящая концы с концами.

«Яблочки покупаю только с получки — побаловать детей» — делится другая учительница. Иная скажет «Детей фруктами радую редко — только с зарплаты».

Казалось бы, положение у обеих одинаково, но нет — вторая не чувствует себя недоедающей.

Еще один маркер — те самые «творожок» и «яблочко». Уменьшительные формы, применяемые к продуктам, выдают подобострастное к ним отношение. А подобострастие к творогу или яблокам возникает только у людей недоедающих, причем, недоедающих здесь и сейчас. И недоедающих не по вине стихии, катастрофы или войны, а по причине своей нищеты, своего социального неблагополучия.

Недоедающие хронически. Ни в какой блокадной или военной мемуаристике вы не встретите повального употребления уменьшительных форм слов «хлеб», «молоко», «каша». Ели «хлебушек», пили «молочко» и жарили «рыбку» русские крестьяне, голодавшие сотни лет и при царях, и после них, тогда как дворяне с купцами все это время потребляли хлеб, молоко и рыбу.

А вот половые в трактирах предлагали им «икорочку», «балычок» и «стерлядочку». В общем, помните: если вас в чьем-то доме угощают красной «рыбкой», вероятно, она была куплена в ущерб другим потребностям — например, вместо «курочки» детям. Пройдите по рынку, постойте у молочного отдела магазина.

Прислушайтесь — все больше людей называют продукты питания с особенным придыханием: «мяско», «рыбка», «молочко». Они недоедают!

Есть люди, которые на вопрос о своем рационе оптимистично отвечают: «Питаемся мы хорошо». Не верьте! Эти люди также недоедают. Голода у них, наверное, нет, но позволить себе разнообразные продукты они не могут. Покупать еду ради удовольствия им не по карману.

Они не едят — они питаются, наполняют себя энергией, едят ровно столько, сколько нужно для поддержания жизни. Все, что выходит за рамки питания, считается лакомством.

Питание — горькое советское слово, обозначающее потребление продуктов в рамках жизненно необходимых норм.

Из другого. Страшное по своей разоблачающей силе слово «отдыхать», оно же «отдых». Знайте: люди, которые летят на отдых в Египет, скорее всего тяжело работают за небольшие деньги. Даже те, кто «отдыхает» в Мексике или Китае.

Слово «отдых» выдает в них усталость от работы, которой они, вероятно, посвящают много времени и которую вряд ли любят, ведь от любимой работы устать сложно. Усталость, судя по всему, настолько сильная, что две недели путешествия по сравнению с ней кажутся отдыхом.

А ведь путешествие — это тяжелый труд, отправляться в путешествие нужно хорошо отдохнувшим. А отдыхать лучше дома. Заметьте, как мало у нас путешественников и как много «отдыхающих», которых в последнее время в лучшем случае стали называть туристами. Слов «путешественник» до сих пор ассоциируется с высоким достатком и беззаботностью.

Все отдыхающие мечтают стать путешественниками. Путешественники как класс из русского языка за последний год почти исчезли. Кстати, еще чудовищней слово «отдых» звучит применительно к воскресным пикникам с шашлыком и водкой или к пятничным походам в бар.

Как же эти люди работают, если нажраться до полусмерти для них — отдых? В общем, если ваш поклонник сулит вам золотые горы, а сам зовет отдохнуть в той же Мексике, знайте, что перед вами уставший наемный работник, который вряд ли выберется из своей колеи — язык выдает в нем безысходность.

О бедности русского юридического языкаЛег отдохнуть?И уж совсем безысходен тот жених, что работу свою называет «работкой». Понаблюдайте за своими знакомыми. Послушайте разговоры случайных прохожих. Заметьте, как говорят о работе ваши онлайн-френды. Вы будете удивлены, но именно люди, работающие по найму и за низкую зарплату, называют свою работу работкой. Это — напускная пренебрежительность, через которую неудачники выплескивают свое недовольство и которая стала встречаться в языке все чаще. Люди, ходящие «на работку», делают вид, будто живут легко, но жизнь их на самом деле трудна, а финансовое положение бесперспективно. На работке работают неблагополучные люди.

А еще они работают за получку. Услышали слово «получка» — знайте, что перед вами бедный неудачник, жертва системы. Он не самостоятелен, не амбициозен, он не зарабатывает деньги, а получает, в его уме нет твердого представления о связи своего дохода и своих навыков, деньги, получаемые на работе, он воспринимает как нечто должное, неизменное, не зависящее от него.

Неблагополучие и неудачи могут проскользнуть и в других «трудовых» словах. Главным образом в наименовании начальства. Если человек называет своего начальника работодателем, это значит, что больше всего он ценит в нем именно сам факт предоставление рабочего места. Работодатель — он как спаситель.

Он приютил, пригрел, он дает работу, а вместе с ней еду, возможность платить за квартиру и покупать бензин. Человек, который называет своего начальника работодателем, очень боится оказаться на улице. Это правило. А вот тот, кто зовет начальника руководителем, боится самостоятельности. Это тоже правило.

Вспомните трудовые договоры, вспомните риторику деловых журналов: разнообразные бизнесмены и беспощадные акулы HR называют начальника руководителем. И пусть они рассуждают о развитии кадровых ресурсов, мы-то видим, что мечтают они, руководители, о несамостоятельных исполнителях.

Вспомните, кстати, скандал с должностной инструкцией, которую Евгения Васильева составляла для своей прислуги — в ней она именовала себя «руководителем».

Начальник — самое нейтральное слово для обозначения вышестоящего коллеги. В крайнем случае подойдут «шеф», «босс». Еще лучше, если начальника называют по должности или имени. Человек, которому звонит «глава отдела» или «коммерческий директор», или, наконец, «Иван Петрович», знает себе цену, он в себе уверен, у него есть профессиональное достоинство.

В отличие от тех, кто говорит вам мимоходом: «Извини, руководство вызывает».Страшнее только человек, который владельца бизнеса, где он работает, называет хозяином. Примечательно, что слово это часто можно услышать от разнообразных охранников, телохранителей и просто вахтеров. «Хозяин едет», «хозяин не велел».

Мало того, что у вахтеров этих при слове «хозяин» всплывает крепостной, а затем мелколавочный анамнез (предки точно «в людях» жили), так они еще и ощущение себя цепной собакой в человеке выдают.Еще года два назад наши люди летали не «отдыхать», а «на море», работать ходили не «на работку», а в офис.

Слова «работодатель» и «руководитель» были редки, ими оперировали лишь сами «работодатели». Теперь все изменилось. Российский народ беднеет, слабеет, становится все более беспомощным. И он много работает. К нам из конца 90-х вернулись лакомящиеся творожком старушки и балованные мяском дети — люди снова недоедают.

Это можно пытаться скрыть одеждой, можно прятать его в салоне купленного в кредит Ford Focus, забыть о нем в баре на курорте. Но язык беспомощности спрятать нельзя.

Анастасия Миронова

О бедности русского юридического языкаЖурналист, филолог(однофамилец, не родственник)Московский суржик руського языка (української мови)

Читайте также:  Банк запросил сведения о бенефициарных владельцах. как реагировать на это требование

Если вам понравился текст, и вы хотите поделиться им с друзьями в соцсетях, жмите сюда

ВЕРНУТЬСЯ НА ГЛАВНУЮ?

ПОХОЖИЕ СТАТЬИ livejournal, welcome, АТО, Аваков, Аксенов, Бандера, Барашев, Белоруссия, Боротьба, Бузина, ВМФ, РФ, Великий Октябрь, Волынская резня, Галиция, Гелетей, Гиркин, Грузия, Грушевский, ДНР, Дед, День Победы, Джемилев, Диссиденты, Дмитрий Медведев, Донбасс, Донецк, Евромайдан, Европа, Евросоюз, Запад, Затулин, Злука, Казахстан, Кернес, Киев, Киевский, Русский, клуб, Киевский патриархат, Киселев, Кличко, Коломойский, Крым, Кучма, ЛНР, Лавров, Латвия, Литва, Луганск, Лукашенко, Луценко, Медведев, Москва, НАТО, Назарбаев, Николаев, НоворосииНет, Новоросия, Новороссия, Обама, Одесса, Партия регионов, Парубий, Петлюра, Подкарпатская Русь, Порошенко, Правый, сектор, Прибалтика, Приднестровье, Путин, РФ, Радио Roks, Российская, империя, Россия, Русская весна, Русская идея, Русский блок, Русский мир, Русь, СМИ, СССР, США, Савченко, Свирид Опанасович, Свобода, Свобода слова, Симоненко, Слобожанщина, Сталин, Суть событий, Таможенный союз, Тимошенко, Турчинов, Тягнибок, УДАР, УНР, УПА, УПЦ МП, Украина, Харьков, Царев, Чуркин, Эстония, Юго-Восток, Янукович, Яценюк, армия, аэропорт, бандеровцы, боевики, бук, возрождение России, война, война, 08.08.08, волонтеры, газовая война, галицаи, гестапо, голод 33-го, голодный бунт, гумманитарная помощь, гумконвой, движение сопротивления, демократия, добровольческие батальйоны, евроинтеграторы, евроинтеграция, европейские «ценности», здобулы, история, история о, казаки, каратели, киборги, коммунисты, коррупция, крымцы, курс, либерасты, люстрация, майдан, малазийский «Боинг», мобилизация, монархия, мытци, нацизм, незалежность, нефть, нэзалэжнисть, оккупация, олигархат, ополчение, ополченцы, парламентские выборы, патриарх Кирилл, педерасты, политика, политическое, православие, помощь, правосеки, православная церковь, правый сектор, проект «Украина», психология, референдум, российские СМИ, российское ТВ, русины, русификация, русская символика, русские, русский язык, санкции, свидомия, сучукрлит, таможенная война, террор, титушки, украинизация, украинская символика, украинские СМИ, украинское ТВ, украинство, фашисты, федерализация, хунта, экономика, юмор, яма, артисты, скандал, Интер,

«Нищета русского языка»

Иван Толстой: Начнем с темы, которую можно назвать «Нищета русского языка». Размышляет историк моды и стиля парижанин Александр Васильев. Беседу с ним ведет Дмитрий Савицкий.

Дмитрий Савицкий: Каждый раз, спеша на свидание с парижанином, всемирно известным театральным художником, дизайнером интерьеров, искусствоведом, историком моды, автором множества книг, статьей, фильмов, Александром Васильевым, я пытаюсь угадать, в каком виде он на этот раз предстанет: тем самым денди, о котором пишут обозреватели от Буэнос-Айреса, Лондона, Токио и до Москвы, персонажем одной из собственных постановок или же, наконец, статистом столичного маскарада, жителем Лютеции, искусно скрывающим свою профессию, социальное положение и пристрастия.

Наше рандеву назначено в угловом кафе Le Luco , на бульваре Сен-Мишель, напротив Люксембургского сада. Мой первый вопрос спровоцирован вами, потому что несколько лет назад вы выступали по каналу «Культура» и говорили о русском языке. Почему русский язык изменился, и не в лучшую сторону?

Александр Васильев: Думаю, глобализация этому главной причиной. Это изменилось во многих странах. В России, в том числе, английский язык стал, через интернет, очень популярен среди молодежи, а русская орфография сложна для двоечников.

Поэтому очень многие сейчас сокращают русские слова в интернет-языке, заменяют их более короткими английскими, и толком не могут запомнить ни один, ни другой.

Современная речь в России полна акцентов и говоров Юга Россси, Урала, Сибири, Севера России и, безусловно, это связно с тем, что телевидение, как мощнейшее сейчас в России средство распространения языка, лишает людей литературного ценза произношения.

Поэтому многие дикторы (например, знаменитая передача «Малахов +»), абсолютно лишены всякой нормы литературного русского языка. И если раньше были школы дикторов, словари, следили за ударением, за логикой речи, за правильностью построения, то сегодня этого нет. Каждый век, я это тоже понимаю, приносит нечто свое, но 21-й век, на мой взгляд, будет отмечен падением интереса к русскому языку, а никак не к взлету.

Дмитрий Савицкий: А как же это связано? Вы говорите, с одной стороны, что налицо век двоечников.

С другой стороны, в России, как никак, некое национальное возрождение, которое должно быть связано, прежде всего, с возрождением русского языка, то есть с корневыми его основами.

И, в то же самое время, мы видим и слышим по телевидению и по радио дикторов, то есть людей, которые должны нести языковую норму, которые не спрягают, не склоняют, не способны сказать «тысяча двести сорок восемь».

Александр Васильев: Так и есть. Но поймите, чтобы что бы то ни было возродить, нужны люди, которые способны это сделать. А двух картошек виноград никак не вырастит.

Все-таки потери в генофонде России были настолько огромными, а носители русской культуры и языка были вытеснены на протяжении советского строя — кто в Сибирь, кто на тот свет, кто за границу.

И тех, кто остался, способных поддержать это, я имею в виду профессуру, педагогов, некоторых актеров, писателей и поэтов осталось не так много.

Дмитрий Савицкий: Но есть тот же Михаил Казаков?

Александр Васильев: Согласен, но одного Казакова и одного Васильева маловато. Дело в том, что это не является основной двигающей силой.

Сегодня время, так называемой, «попсы» — новых легковесных героев, которые завоевали популярность у китчевой публики, которая хочет именно этого уровня, с которой эти герои говорят на доступном им языке.

Возможно, другая форма речи им будет даже и непонятна.

Дмитрий Савицкий: Здесь, наверное, имеет смысл остановиться и сказать, в какой семье вырос Александр Васильев.

Его отец, народный художник России, Александр Васильев-старший, был член-корреспондентом Академии Художеств и создателем декораций и костюмов к более чем 300 постановкам, как на отечественной, так и на зарубежной сцене.

Мать Александра, Татьяна Васильева-Гулевич, была драматической актрисой, профессором, одной из первых выпускниц МХАТа. Так что мальчиком Саша рос в театральной среде, где языковые нормы были воздухом, бытом, где любое неправильное ударение или интонация выскакивали чертиком из коробки.

Но продолжим интервью в парижском кафе Le Luco . Откуда это некое внутренне согласие принять в русский язык, причем культурным слоем, смесь английского и блатного?

Александр Васильев: Думаю, что это было связано с тем, что в конце 80-х — начале 90-х годов на поверхность вышла, так называемая, «торговая буржуазия», которая часто не имела никакого образования, даже оконченного среднего, не то, что высшего, которая вышла из такой культурной среды, где по-русски говорили плохо, матом ругались постоянно.

И сегодня я вижу, что в России мат стал просто почти литературной нормой. Вы даже не телевидении видите людей, которые в открытую ругаются матом. Например, Ксения Собчак — передача начинается с матерщины. Это никто не вымарывает, это никак не убирается. Знаменитый парикмахер Сергей Зверев, который стал певцом, все время ругается матом по телевидению.

Я читаю в русской прессе статьи, что мат это даже и неплохо, это тоже русский язык, он очень богатый и разноцветный, почему бы на нем не поругаться. Хотя я прожил в России достаточно лет, в нашей семье ни папа, ни мама при мне не употребили ни одного матерного слова вслух, я ни разу не слышал, хотя я уверен, что они знали эти заборные термины и, может быть, даже очень хорошо.

Но это вопрос воспитания. Я думаю, что это торговая буржуазия, которая стала очень важной, затем, конечно, прослойка спортсменов, которая ушла в охрану, а потом стала вдруг олигархами… Действительно, были люди, которые не внимали культурные ценности в России в прошлом, а сейчас находятся на вершине власти — и материальной, и политической, может быть, даже военной.

Таким образом, их речь стала как бы каноном того, как следует говорить на нашем языке.

Дмитрий Савицкий: То есть это их страна, это их власть, это их язык.

Александр Васильев: Думаю, что это и есть та самая глубокая правда — они у власти, и они так говорят.

Дмитрий Савицкий: По материнской линии род Александра Васильева восходит к роду Рыловых из Нолинского уезда Вятской губернии. У Александра, страстного коллекционера, сохранились семейные фотографии, на одной из которых – бабушка в платье сестры милосердия с красным крестом на фартуке; точно такое же платье сестры милосердия носила и последняя русская императрица.

Руд Гулевичей, герба Новина, Александр проследил до 16-го века, он был внесен в Шестую Часть родословных книг Волынской и Ковенских губерний. Один из прадедов Александра Васильева был героем Отечественной войны 1812 года, его портрет можно увидеть в Галерее Героев Эрмитажа.

Одна из дальних родственниц матери, урожденная Гулевич, была графиней Толстой и присутствовала на знаменитом балу 1903 года в Зимнем дворце, где все костюмы, (от Александра, как историка, это не могло ускользнуть), включая императора и императрицы, были, цитирую, «боярскими и по-музейному величественными».

После революции часть рода Гулевичей была разбросана по миру – от Харбина, Шанхая и до Австралии. Родословная Васильевых и Гулевичей читается, как увлекательнейший роман.

Одна из глав: родственники-шляхтичи с 600-летней историей рода, о которых Саше-мальчику рассказывали родители в фамильном, чудом уцелевшем имении в Литве. Не удивительно, что язык и предметы исчезнувшего и исчезающего мира, были и стали так важны для него в его взрослой жизни.

Как вы думаете, появится ли обратная тенденция к очищению, которая не была бы связана с крутым национализмом?

Александр Васильев: Я бы хотел в это верить, но оснований для такой уверенности у меня нет. Я знаю, что прошлый год был назначен в России Годом русского языка.

Вот он закончился, и каковы результаты? Говоря о Франции и Великобритании, хочу в скобках добавить, что все эти страны имеют за границей очень важные, на мой взгляд, культурные учреждения как “ Alliance Francaise », “ British Council ”, «Институт Гете», где есть курсы их родного языка, правильного литературного произношения, который они хотят популяризировать как среди эмигрантов из этих стран, их детей, которые, возможно, что-то подзабыли, так и среди всех тех, кто хочет приблизиться к культуре этих стран. Такие учреждения есть от Южной Америки до Китая. Россия, на мой взгляд, единственная страна, которая выделяет средства на русские культурные центры, но ворует их, скажем откровенно. В результате, русские центры за границей, чаще всего — малопривлекательные места, которые не популярны, малоизвестны своей активностью. Люди, которые бы и хотели, возможно, приблизиться к нашей культуре, не знают даже географического месторасположения подобных мест из-за их, скажем, подмоченной репутации в прошлом. Совсем недавно, в Стамбуле, я шел по узкой улице и увидел маленькую вывеску, где было написано: «Русский культурный центр». Увидеть это никто не мог, а написано было только по-русски, то есть турок бы прочесть никогда этого не смог бы.

Дмитрий Савицкий: Последний вопрос на эту тему: где и когда в последний раз вы слышали самый прекрасный русский язык?

Александр Васильев: Очень хорошо говорит по-русски Алла Николаевна Баянова. Ей 93 года, конечно, это серьезно, но ее язык очень хороший и широкий.

Мне очень нравится, как говорит по-русски другая Алла — актриса Алла Демидова. У нее замечательно красивый русский, очень хорошая логика речи. Это не удивительно — она большая актриса. Верный и сочный язык.

Читайте также:  Что нужно в поездку: список вещей в путешествие необходимых любому человеку, перечень стран, с которыми россия открыла границы

Для меня всегда большая радость слышать ее.

Дмитрий Савицкий: Ну, и пора сказать несколько слов о самом Александре Васильеве.

Ему 49 лет. В возрасте пяти лет он создал свои первые костюмы и декорации для кукольного театра и в этом же возрасте начал сниматься для телевидения, появляясь в таких передачах для детей, как «Будильник» и «Театр Колокольчик». Он оформил свой первый спектакль-сказку «Волшебник Изумрудного города» в 12 лет.

В 22 года закончил постановочный факультет Школы-студии МХАТа, затем работал художником по костюмам в московском Театре на Малой Бронной.

В 1982 году Александр Васильев поселился в Париже, где начал работать для французского театра «Ронд Пуант» на Елисейских полях, в Студии Оперы Бастилии, в театрах «Люсернер», «Картушри», сотрудничая также с Авиньонским театральным фестивалем, «Бале дю Нор» и Королевской Оперой Версаля.

Деловой язык Древней Руси

Язык деловой письменности эпохи древнерусского государства («Русская правда», договоры русских князей с греками, грамоты в составе «Повести временных лет»), являясь по происхождению живой восточнославянской речью, признается лингвистами стилистически бедным, негибким, не организованным в систему, не имеющим письменных, исторически сложившихся традиций функционирования. Все это позволило некоторым ученым (А. А. Шахматов, А. М. Селищев, Н. И. Толстой, А. И. Горшков и др.) усомниться в обработанности делового языка и отнесении его к разряду литературных языков. Объясняется это тем, что, отстаивая церковно-славянскую основу русского литературного языка, некоторые языковеды «натолкнулись на одно существенное препятствие: язык деловой письменности большинства летописных записей и некоторых других памятников слишком очевидно отличался от церковно-славянского языка русской редакции своей русской речевой основой. Чтобы спасти гипотезу, этот язык был объявлен не литературным, а просто письменной фиксацией русской разговорной речи»1.

Деловой язык эпохи Киевской Руси достаточно полно отражен в текстах «Русской правды» — самого древнего официального законодательного кодекса восточных славян. Впервые подробно языком «Русской правды» заинтересовался С. П. Обнорский в связи с поиском основ русского литературного языка[1] [2].

Многие лингвисты утверждают, что деловой язык Киева имел долгую историю своего устного бытования, что законы, включенные в «Русскую правду», были записаны только в XI—XII вв. Свою точку зрения на возникновение «Русской правды» имеет Б. А.

Ларин: «Если это так, то эта запись древнейшего обычного права является памятником, возникшим на много веков раньше начала письменности… тогда “Русскую правду” нужно относить даже к более раннему времени, чем договоры с греками, т. е. к VIII—XI вв. …

Но длительные исследования историков доказали, что “Русская правда” есть не запись обычного права, а

«Русская правда» Синодальный список (1282)

новое законодательство, как раз вызванное тем, что надо было преодолеть, сломать традиции обычного права… Это новый кодекс законов княжеской власти, сменившей власть родо-племенных старейшин…»[3]

«Русская правда» дошла до нас в трех редакциях — краткой, пространной и сокращенной. Наиболее древним списком кодекса считается краткая редакция (ее относят ко второй половине XI— началу XII в.), открытая русским ученым и общественным деятелем В. Н. Татищевым в 1738 г.

в тексте Новгородской летописи XV в. Пространная редакция «Русской правды» (XII — начало XIII в.) сохранилась в более чем 100 списках. Древнейший из них — Синодальный — был обнаружен в составе «Новгородской кормчей», датированной 1282 г.

Сокращенная редакция кодекса сохранилась в двух поздних списках, происхождение которых (а также языковой состав с точки зрения хронологии фиксации языковых единиц) до сих пор учеными не выяснено.

Историки считают, что сокращенная редакция «Русской правды» отражает жизнь Московского государства и что возникла она в XVI в.

При анализе языка «Русской правды» и других памятников деловой письменности обнаруживается их теснейшая связь с живой речью. В тексте отмечается: обилие слов с полногласными сочетаниями (воротити, горохъ, корова, дерево, голова, золото, Воло- димир и т. д.

); слова с начальными ро-, ло- (розграбежь, розвязати, розделити, ростеряти, лодъя, локоть и т. д.); наличие звука [ч’] в соответствии с *tj, *gt, *kt (дочеръ, хочешь, въобчи, закладаюче, дадуче и т. д.

); наличие звука [ж] в соответствии с *dj (межа, ноужа); слова с начальным гласным о (оже); флексия -i или -ев соответствии со старославянской по происхождению флексией в памятниках неделовой письменности (свое, чье, робье, воле, продаже, тяже и т. д.

); флексия -ого в полных формах прилагательных (тысячъ- ского, киевьского, белогородьского), хотя и встречаются слова с флексией -аго восточнославянская по происхождению юридическая терминология (потокъ— ‘ссылка, заточение’, головьпикъ— ‘убийца’, задъница — ‘наследство’, добытъкъ — ‘имущество’, проторъ — ‘судебные издержки’, вира — ‘штраф за убийство свободного человека’ и т. д.); сельскохозяйственная лексика (жито — ‘рожь’, возъ, копьна, борона, кобыла, гоумьно, баранъ, лоньщина— ‘годовалое животное’, третьяк — ‘трехлетнее животное’ и т. д.); общественно-политическая лексика (мужь — ‘приближенный князя’, огни- шанинъ — ‘управитель вотчины’; ябедникъ — ‘судебное должностное лицо’, холопъ — ‘раб’, смердъ — ‘крестьянин’, челядинъ — ‘слуга’ и т. д.); повторение однотипных конструкций (Аже кто кого ударить батогомь, любо чашей, люборогомь, любо тылеснию, то 12 гривне. Не терпя ли противу тому ударить мечемь, то вины ему в том нету ть) условные конструкции, оформленные либо без союзов (убьеть моужь моужа, то мьстить брату брата), либо посредством восточнославянских по происхождению союзов (сочинительных а, а иже, подчинительных оже, оже ли, а же, а оже ли), а также старославянского по происхождению союза аще (это, вероятно, объясняется более поздней вставкой в текст делового документа).

1

Ко времени создания краткой редакции «Русской правды» деловой язык уже прошел этап «обработки», отобрав из живой восточнославянской речи необходимые элементы: «Когда говорили о воровстве, о драке, о вырванной бороде, о разбитом в кровь лице, применялась и соответствующая речь — речь обыденной жизни Не только стиль, но и точность содержания деловой речи, документальная точность требовала применения соответствующих слов — слов русских определенного значения»1. Обработанность делового текста проявляется и в том, что его содержание передано условными конструкциями письменного языка: Аже кто познаешь свое что боудеть погоубилъ, или оукрадено оу него что, или конь, или порт, или скотина, то не рьци се мое, но пойди на сводъ къде ecu възялъ, съведитеся кто боудеть виноватъ, на того татьба снидеть… Очевидно, что из всех конструкций, использовавшихся в устной форме делового языка, предпочтение отдано условным конструкциям как наиболее достоверно передающим суть закона.

Лексика и фразеология «Русской правды» также строго ориентированы на изложение делового содержания.

В тексте нет ни одного «чужого» слова: на общеславянской основе восточнославянскими по происхождению и юридически-правовыми по значению языковыми единицами воспроизведен деловой текст (Па- кы ли боудеть что татебно коупилъ въ торгоу, или конь или пъртъ, или скотину, то выведешь свободьна моужа два, или мытника, аже начнешь не знати оу кого коупилъ, то ити по немь темь видокомъ на търгоу…).

Обработанность делового языка проявляется и в том, что он абсолютно не совпадает с живой разговорной речью.

В нем отсутствуют бытовые тексты, а местные особенности речи (цоканье, смешение [с] и [ш], [з] и [ж], второе полногласие, форма именительного падежа существительного при переходном глаголе, лексико-семантические единицы узкодиалектного характера и т. д.) встречаются в разных жанрах письменной речи, в том числе и в памятниках деловой письменности.

Поэтому, анализируя язык «Русской правды», следует говорить не о языковой и стилевой бедности деловой речи Киевской Руси, а об особом типе древнерусского языка — лаконичном, строгом, стилистически ориентированном на однозначную передачу специфического содержания. Это единственный тип древнерусского языка, в котором господствует восточнославянская языковая стихия, не испытавшая почти никакого иноземного влияния (возможно, что в несохранившихся вариантах «Русской правды» иноземное влияние вообще отсутствует).

Каноны судебника начали складываться в устной древнерусской речи. И задолго до создания письменной версии законов эти правила способствовали обработке живой восточнославянской речи и превращению ее в особый тип древнерусского языка—деловой язык как прообраз делового стиля русского литературного языка.

Деловой язык Киева как самый древний обработанный язык восточных славян отличался от других типов письменного древнерусского языка своей функциональной направленностью.

Живая речь была основой для многих типов древнерусского языка, которые, взаимодействуя на разных уровнях языковой системы, влияли один на другой. Так, формы живого древнерусского языка легли в основу народно-литературного типа литературно-письменного языка и делового языка Древней Руси.

Методика выделения форм живой речи в этих типах древнерусского языка не представляется объективной, исключение (и то не всегда) составляет лексический уровень.

Некоторые ученые утверждают, что в народно-литературном типе литературно-письменного языка речевые формы языка «обработаны» письменной формой древнерусского литературного языка, а в деловом языке они не подверглись стилизации под письменную речь.

Однако с этим трудно согласиться: памятники деловой письменности фиксируют процесс переложения делового текста из устной формы бытования в письменную форму, и здесь налицо традиции письменного оформления устного по происхождению содержания. Ср.

, например, тексты из «Повести временных лет» (народно-литературный тип литературно-письменного языка) и «Русской правды» (деловой язык Древней Руси):

…Деревляномъ же пришедътимъ по в еле Ольга мовь створити ръкуще сице: измывшеся придите ко мне. Они же трежьгоша истопку, и влево- гиа дерев ляне, начата ся мыши. И запрета у них истобъку.. ту и згоре- та ecu…

  • («Повесть временных лет»)
  • (П)о Ярославе же пакы съвъкоупивъше ся сынове его Изяславъ, Свя- тославъ, Всеволодъ и мужи ихъ Кснячько, Перенегъ, Никифоръ — и уло- жигиа оубиение за голову, но коучами ся выкупати, а ино все яко Яро- славъ судил, тяако же и сынове его оуставиша…
  • («Русская правда»)

Стихия живого слова чувствуется в обоих текстах: конкретная лексика, связанная с бытом и судопроизводством древних славян, формы перфекта без личных форм глагола быти, в сложных предложениях сочинительные и бессоюзные конструкции преобладают над подчинительными, отсутствует согласование причастных форм с определяемым существительным (Ольга рьку- щё). Однако оба текста испытали на себе влияние правил и традиций письменной речи: отвлеченная лексика (оубиение, оуставиша, уложиша), подчинительные синтаксические конструкции, оборот «дательный самостоятельный», сложная синтаксическая конструкция с сочинением и подчинением. При этом в обоих текстах общее синтаксическое построение речи «продиктовано» правилами письменного языка, а текстообразующими элементами этого единства являются формы живой речи, что свидетельствует об обработанности делового языка. «То, что деловые памятники писали не так, как говорили, что диалектная проницаемость ее [деловой письменности] языка была не выше, чем языка других жанров, включая и богослужебные, что в них в течение длительного времени существовали однотипные формулы, штампы и клише, а церковнославянизмы употреблялись не беспорядочно, а для определенных целей, — разве все это не говорит о нормах (пусть не кодифицированных, а скрытых) и определенной обработанности?» — утверждает Ф. П. Филин[4].

Таким образом, язык «Русской правды» — это единый и общий язык древнерусской народности эпохи Киевской Руси.

Органически связанный с живой восточнославянской речью, деловой язык продемонстрировал те тенденции развития, которые стали определяющими в становлении русского литературного языка последующих эпох: демократизацию письменной формы литературного языка, становление восточнославянской по происхождению терминологии, отход от церковно-славянской языковой традиции в передаче информации и организации текста.

Оставьте комментарий

Ваш e-mail не будет опубликован. Обязательные поля помечены *