Идентичность и равнозначность – коллизия нашего времени

У автора бестселлера «Конец истории и последний человек» Фрэнсиса Фукуямы выходит новая книга — «Идентичность: стремление к признанию и политика неприятия» (издательство «Альпина Паблишер»). Фукуяма исследует, как политика идентичности влияет на устройство мира. «Сноб» публикует одну из глав

Идентичность и равнозначность – коллизия нашего времени

Ryoji Iwata/Unsplash

Великая французская революция высвободила силы, которым предстояло сформировать два разных типа политики идентичности, хотя в то время этот термин не использовался для описания ни той, ни другой версии. Одно направление этой политики требует признания достоинства личности, а другое — достоинства коллективов.

Первое, индивидуалистическое течение исходит из предпосылки, что все люди рождаются свободными и равными в своем стремлении к свободе.

Политические институты создаются для сохранения как можно большей части этой естественной свободы — с учетом тех требований, которые предъявляет жизнь в обществе.

В либеральных демократиях равная для всех защита личной независимости стала основой всех нравственных моделей.

Но что понимать под независимостью? Мартин Лютер, как мы видели, мыслил в рамках давней христианской традиции, которая рассматривала свободу человеческого рода как дар Божий, наделяющий человека достоинством превыше всего остального тварного мира, но эта свобода ограничена способностью иметь веру и следовать закону Божьему. Кант продолжил эту традицию, предложив светскую версию независимости, суть которой в способности человека делать нравственный выбор, руководствуясь абстрактными правилами разума. Человеческое достоинство для Канта было основано на его мнении, что все люди являются необусловленными причинами и способны проявлять подлинную свободу воли, не подчиняясь законам физики. Но такие понятия Канта, как категорический императив, не были предметом личного человеческого выбора; они были выведены путем философских размышлений и категорически применимы ко всем людям.

Таким образом, в этой традиции достоинство человека сосредоточено в способности личности делать верный нравственный выбор, по религиозным или мирским соображениям.

Идея о том, что человеческое достоинство коренится в нравственном выборе, получила политическое признание и зафиксирована во множестве современных демократических конституций, в том числе Германии, Италии, Ирландии, Японии, Израиля и Южной Африки. Например, в разделе 1 статьи I Основного закона Германии 1949 г.

говорится: «Достоинство человека неприкосновенно. Уважать и защищать его обязаны все государственные органы». Аналогично в разделе 10 Конституции Южной Африки сказано: «Каждый человек имеет неотъемлемое достоинство и право на уважение и защиту своего достоинства».

Конституционный суд Южной Африки отметил: «Право на достоинство является признанием неотъемлемой ценности человека».

Ни в одной из этих конституций не содержится точного определения человеческого достоинства, и далеко не каждый западный политик смог бы объяснить теоретическую основу этого понятия, если его спросить об этом прямо.

Чтобы понять происхождение таких ссылок на человеческое достоинство, необходимо разобраться в этимологии используемых слов и проследить исторический путь, который они прошли, прежде чем попасть на страницы этих документов. Наследие Канта очевидно как в немецкой, так и в южноафриканской трактовке достоинства.

Использование слова «неприкосновенность» в немецком законодательстве подразумевает, что все остальные права подчинены этому фундаментальному праву, — такая модель восходит к кантовскому категорическому императиву, как и ссылка на «неотъемлемую ценность» в Конституции Южной Африки.

Христианское происхождение права на достоинство подтверждается тем фактом, что именно христианские демократические партии выступали за конституционную защиту достоинства, начиная с Конституции Ирландии 1937 г. Однако ни в одной из этих конституций христианство прямо не упоминается и не преследуется цель увязать политические права с религиозными убеждениями.

Англо-американская либеральная традиция, заложенная Гоббсом и Локком и продолженная в XIX в. Джоном Стюартом Миллем, имела менее метафизический подход к независимости.

Эта традиция не считает свободу воли основой независимости; свобода — это просто возможность потворствовать своим желаниям и страстям без внешних ограничений.

(Для Гоббса люди подобны машинам, движимым силой собственных желаний; воля — это просто «последнее желание в процессе обдумывания» или сильнейшее желание человека.

) Как следствие, слово «достоинство» с его христианско-кантианскими коннотациями не встречается ни в Конституции США, ни в документах, связанных с ее разработкой и ратификацией, — таких, как альманах Federalist например.

Тем не менее гоббсово представление о том, что люди принципиально равны в своей естественной свободе, становится основой политических прав, на которых строится общественный договор. Естественное право Гоббса на жизнь закреплено в Декларации независимости США как часть права на «жизнь, свободу и стремление к счастью». Таким образом, несколько иная предпосылка, касающаяся характера личной независимости, приводит к созданию аналогичной политической системы, призванной обеспечить равную защиту прав личности.

Либеральная политическая традиция институционализировала одну из версий индивидуальной независимости, предоставив равные права гражданам.

Но  трактовка независимости Руссо указывала на нечто более глубокое и богатое, чем «простое» участие в политической жизни.

Он видел в себе «изобилие» подавляемых обществом чувств; его недовольное сознание было глубоко отчуждено обществом и боролось за освобождение. Чарльз Тейлор объясняет это так:

Это мощный моральный идеал, ниспосланный нам.

Он придает решающее моральное значение своего рода контакту с самим собой, со своей собственной внутренней природой, которая находится под угрозой: она может быть утрачена — частично из-за того, что ей извне навязывают стандарты соответствия, а также потому, что, начав относиться к самому себе инструментально, я, возможно, потеряю способность слышать этот внутренний голос.

Это было частью моральной переоценки, которая началась с Лютера. В традиционном христианском понимании внутреннее «я» — это место средоточия первородного греха: мы полны злых желаний, приводящих нас к нарушению Божьего закона; внешние социальные правила, установленные Вселенской Церковью, заставляют нас подавлять эти желания.

Руссо последовал за Лютером, но перевернул оценку последнего: внутреннее «я» — доброе или по крайней мере потенциально может быть добрым; плохи же окружающие моральные правила. Но для Руссо свобода — это не просто нравственный выбор принять моральные правила; она становится полным выражением чувств и эмоций, которые составляют истинное внутреннее «я».

Лучше всего эти чувства и эмоции, как правило, выражаются в искусстве.

Идентичность и равнозначность – коллизия нашего времени

Издательство: Альпина Паблишер

Как блестяще показал Лайонел Триллинг в книге «Искренность и подлинность» (Sincerity and Authenticity), после Руссо в европейской литературе появился жанр, начавшийся с романов «Племянник Рамо» Дидро и «Страдания юного Вертера» Гете.

Центральное место в них занимал образ художника, мятущегося в поисках подлинного выражения своего творческого гения, — творца, которому неуютно в окружающем его обществе.

Такие фигуры, как Винсент ван Гог или Франц Кафка, недооцененные в свое время, стали символами косности обывательского общества, неспособного оценить глубину индивидуальности, которой те обладали.

Это изменение фокуса писательских интересов отражало глубокое и фундаментальное разрушение нравственного консенсуса в Европе. Интеллектуальные лидеры Просвещения во главе с Вольтером все активнее критиковали определявшую моральные горизонты Европы институциональную церковь за ее связь с додемократическим политическим статус-кво.

Более того, все чаще ставилась под сомнение основополагающая истина христианства сама по себе; так, в начале XIX в. вышла книга либерального богослова Давида Штрауса «Жизнь Иисуса», предлагавшая рассматривать Христа как историческую фигуру, а не как Сына Божьего в буквальном смысле. Кульминацией этой тенденции к концу XIX в.

стали идеи Фридриха Ницше, признававшего, что христианский Бог когда-то жил и задал ясный моральный горизонт для европейского общества, но Бог давно умер, а вера испарилась, оставив моральную пустоту, которая заполняется альтернативными ценностями.

В отличие от традиционных моралистов, Ницше приветствовал этот факт, поскольку это значительно расширяло рамки человеческой независимости: люди были свободны не только принимать или не принимать моральный закон, согласно Лютеру и Канту, но и создавать этот закон для себя. Для Ницше высшей формой художественного выражения было создание ценности как таковой.

Человеком, достигшим высшей независимости (свободы), для Ницше стал Заратустра, который мог объявить о переоценке всех ценностей после смерти христианского Бога.

Современные либеральные общества унаследовали моральное смятение, вызванное исчезновением общих религиозных представлений. Их конституции защищают достоинство личности и права индивида, и это достоинство, как представляется, основано на способности людей делать нравственный выбор.

Но какова же широта такого выбора? Ограничен ли он принятием или отклонением набора моральных правил, установленных обществом, или истинная независимость также предусматривает способность создавать эти правила? В течение ХХ в.

с упадком в западных обществах общей веры в христианство иные правила и ценности других культур — равно как и возможность полного отказа от веры — стали вытеснять традиционные.

С развитием рыночной экономики и ростом общей социальной мобильности личный выбор в областях, выходящих за рамки морали, расширился: люди могли выбирать профессию, партнеров по браку, место жительства и бренд зубной пасты. Логично, чтобы у них был выбор и в моральных ценностях. К концу ХХ в.

в большинстве современных демократий понимание масштабов индивидуальной автономии значительно расширилось, что привело к расцвету так называемого экспрессивного индивидуализма. От работы Ницше «По ту сторону добра и зла» можно провести прямую линию к определению судьи Верховного суда США Энтони Кеннеди в 1992 г. в деле «Planned Parenthood против Кейси»: свобода — это «право иметь собственное представление о жизни, ее смысле, Вселенной и тайнах человеческого существования».

Читайте также:  Акт разграничения балансовой принадлежности и эксплуатационной ответственности электрических сетей: образец документа о разделе этих границ, расшифровка арбп

Проблема такого понимания независимости в том, что общие ценности выполняют важную функцию, делая возможной общественную жизнь.

Если мы не договоримся о минимальной общей культуре, мы не сможем сотрудничать в решении общих задач и не будем считать легитимными одни и те же институты; в отсутствие общего языка, оперирующего универсально понимаемыми смыслами, мы даже не сможем разговаривать друг с другом. 

Другая проблема такого широкого толкования индивидуальной автономии заключается в том, что не каждый является ницшеанским сверхчеловеком, стремящимся переоценить все ценности.

Человеческие существа — это высокосоциальные создания, эмоциональные наклонности которых побуждают их стремиться соответствовать общепринятым нормам.

Когда привычный нравственный горизонт исчезает и заменяется какофонией конкурирующих систем ценностей, подавляющее большинство людей не радуются обретенной свободе выбора. Скорее, они ощущают незащищенность и отчужденность, потому что не знают, кто они есть на самом деле.

Этот кризис идентичности ведет в обратном направлении — от экспрессивного индивидуализма к поиску общей идентичности, которая вернет индивидуума в социальную группу и восстановит четкие нравственные правила. Этот психологический факт создает идейную основу национализма. 

Большинство людей не обладают неограниченной глубиной неповторимой индивидуальности.

То, что они считают своим истинным внутренним «я», на самом деле состоит из отношений с другими людьми, а также из норм и ожиданий, которые эти другие обеспечивают.

Жительница Барселоны, внезапно осознавшая, что она на самом деле каталонка, а не испанка, просто откапывает нижний слой социальной идентичности, лежащий под тем, что находится ближе к поверхности.

В начале XIX в. политика признания и достоинства подошла к развилке. Одно направление вело к всеобщему признанию прав личности, а затем — к либеральным обществам, стремящимся предоставить гражданам все более широкие возможности для индивидуальной автономности.

Другое — к утверждению коллективной идентичности, двумя основными проявлениями которой являются национализм и политизация религии. В Европе конца XIX в.

формировались как либеральные и демократические движения, требовавшие всеобщего индивидуального признания, так и зловещие формы крайнего национализма, который в конечном итоге спровоцировал мировые войны начала XX в.

В современном мусульманском мире коллективная идентичность принимает форму исламизма, то есть требования признания особого статуса ислама как основы политического сообщества.

Эта двойственная природа — стремление и к всеобщему признанию индивидуальных прав, и к коллективному признанию, основанному на национальном признаке, — была очевидна в трудах Жан-Жака Руссо, который в разные моменты воспевал как мирное одиночество мечтателя, так и воинственную «общую волю».

И то и другое воплощалось с первых дней Великой французской революции, проходившей под двумя знаменами — универсальным, пропагандирующим права человека и безразличным к национальным границам, и национальным, французским, которое призывало к защите родины от иностранного вторжения.

Когда же революцию «присвоил» Наполеон, он преследовал обе цели одновременно, используя военную силу для распространения либерального Кодекса Наполеона и навязывая сюзеренитет Франции в завоеванных им частях Европы.

Этот дуализм проявился и в «арабской весне», и в украинской «революции достоинства». Миллионы арабских граждан по всему Ближнему Востоку сочувствовали Мохаммеду Буазизи, но не все они хотели жить в обществе, в котором признаются равные права всех граждан, независимо от религии.

Авторитарные правители вроде Зина аль-Абидина Бен Али в Тунисе и Хосни Мубарака в Египте были «беспристрастными» диктаторами, светскими властителями, подавлявшими не только либералов западного толка, но и исламистов.

Сторонники либерализации режима вели борьбу с исламистами, стремящимися к религиозному определению национальной идентичности. Когда в 2012 г.

на демократических выборах в Египте к власти пришли исламисты «Братья-мусульмане», они угрожали установить собственную диктатуру, что вызвало военный переворот в июне 2013 г. Многие бывшие египетские либералы поддержали этот переворот, чтобы предотвратить превращение Египта в исламистскую республику.

Аналогичная ситуация возникла и на Украине: движущей силой «революции достоинства» на Майдане была коалиция либералов западного толка, которые хотели, чтобы Украина присоединилась к Европейскому союзу и стала нормальной европейской страной. Но они объединились с украинскими националистами из таких групп, как «Правый сектор», которые стремились защитить украинскую культурную самобытность и были менее заинтересованы в либеральной, открытой Украине.

Российская идентичность и вызовы времени

Во-вторых, мы несем сегодня целый «портфель идентичностей», которые могут и совмещаться и не совмещаться друг с другом. Один и тот же человек, находясь, скажем, в отдаленном районе Татарстана, ассоциируется с жителем Казани; приезжая в Москву, он — «татарин»; в Берлине он — русский, а в Африке — белый. 

В-третьих, идентичность обычно слабеет в периоды мира и укрепляется (либо, наоборот, распадается) в периоды кризисов, конфликтов и войн. Война за независимость создала американскую идентичность, Великая Отечественная война укрепила советскую идентичность, войны в Чечне и в Осетии дали мощные импульсы для дискуссий о современной российской идентичности. 

Современная российская идентичность включает следующие измерения: национальная идентичность, территориальная идентичность, религиозная идентичность и, наконец, идеологическая, или политическая идентичность.

Национальная идентичность 

В советский период на смену прежней имперской приходит интернациональная советская идентичность. Хотя в рамках СССР и существовала Российская республика, она не обладала важнейшими признаками и атрибутами государственности.

Распад СССР имел одной из своих причин пробуждение национального самосознания россиян. Но, едва родившись, новое государство — Российская Федерация — оказалось поставлено перед проблемой: является ли оно правопреемницей и законной наследницей СССР или Российской империи? Или же это совершенно новое государство? Спор по этому поводу продолжается до сих пор. 

Неосоветский подход рассматривает нынешнюю Россию как «Советский Союз без идеологии» и требует в той или иной форме восстановить СССР. На политической сцене это мировоззрение в основном представляет Коммунистическая партия Российской Федерации (КПРФ).

Другой подход рассматривает Россию как многонациональное государство в нынешних границах и как правопреемницу Российской империи и СССР. Необходимости в территориальном расширении сегодня нет, но своя собственная территория, включая нерусские регионы, считается священной и неразделимой.

В соответствии с этим подходом, Россия также имеет преимущественные интересы и даже миссию на территории бывшего СССР. Поэтому она должна, с одной стороны, стараться разными способами интегрировать это пространство, а с другой, защищать права своих соотечественников, живущих в новых независимых государствах.

Этот подход разделяется большинством россиян и провозглашен президентом Путиным и партией «Единая Россия».

Третий подход утверждает, что Россия — это государство русских, что имперское и советское прошлое — равно трагические страницы истории, которые нужно закрыть. Вместо этого желательно воссоединение населенных русскими земель, таких, как Крым, Северный Казахстан и др. В то же время часть территорий, прежде всего Северный Кавказ и особенно Чечню, лучше, наоборот, отдать. 

Главным вызовом национальной идентичности россиян сегодня следует назвать вопрос о праве выходцев из трудоизбыточных республик Северного Кавказа, не теряя своего языка и веры, свободно переселяться в крупные мегаполисы и исконно русские области. Хотя юридически никаких препятствий этому нет, процесс внутренней миграции вызывает сильнейшее напряжение и ведет к усилению русских националистических настроений, включая самые экстремистские.

Территориальный аспект российской идентичности

На протяжении последних пяти столетий этот аспект является одним из важнейших.

Территория Российской империи, а затем СССР, непрерывно расширялась, что привело к образованию крупнейшего на Земле государства, и эта особенность России давно стала предметом нашей гордости.

Любая территориальная потеря воспринимается очень болезненно, поэтому распад СССР нанес тяжелейшую травму российскому самосознанию еще и с этой точки зрения. 

Война в Чечне продемонстрировала готовность России отстаивать эту ценность, не считаясь ни с какими жертвами. И хотя в отдельные моменты поражений идея согласиться с отделением Чечни приобретала популярность, именно восстановление российского контроля над этой республикой стало фундаментом беспрецедентной народной поддержки Путина в начале 2000-х годов. 

Абсолютное большинство россиян считает сохранение территориальной целостности и единства России важнейшим элементом российской идентичности, важнейшим принципом, которым должна руководствоваться страна. 

Третий аспект российской идентичности — религиозный

Сегодня более 80% россиян называют себя православными, а Русская православная церковь получила полугосударственный статус и имеет большое влияние на политику властей в значимых для нее сферах. Налицо российский вариант «симфонии», православного идеала сотрудничества мирской и священной власти, первосвященника и императора. 

И тем не менее, престиж церкви в течение последних двух лет в обществе пошатнулся. Прежде всего, исчезло неофициальное табу на критику РПЦ, существовавшее на протяжении более чем двух десятилетий. Либеральная часть общества перешла в открытую оппозицию церкви. 

На этом фоне даже забытый после крушения коммунизма атеизм постепенно возвращается на сцену.

Но гораздо более опасна для РПЦ миссионерская активность неправославных христианских конфессий, прежде всего протестантских, а также распространение ислама за пределы его традиционного ареала обитания.

Что самое важное, сила веры новообращенных протестантов и мусульман на порядок превосходит ту, которой располагают прихожане РПЦ

Таким образом, возвращение посткоммунистической России к православию носит сугубо поверхностный, ритуальный характер, реального воцерковления нации не произошло. 

Но еще более опасный вызов православной составляющей российской идентичности — ее неспособность помочь моральному возрождению российского общества, в котором сегодня царят неуважение к праву, бытовая агрессия, отвращение к производительному труду, пренебрежение моралью, полное отсутствие взаимного сотрудничества и солидарности. 

Идеологический аспект 

Начиная со Средних веков, русское национальное самосознание формировалось на идее противопоставления другим, прежде всего Западу, и утверждало свои отличия от него как позитивные признаки. 

Распад СССР заставил нас почувствовать себя неполноценной, неправильной страной, долгое время шедшей «не туда» и только теперь возвращающейся во всемирную семью «правильных» народов. 

Но такой комплекс неполноценности — тяжкое бремя, и русские с радостью от него отказались, как только ужасы олигархического капитализма и интервенция НАТО в Югославии уничтожили наши иллюзии по поводу «прекрасного нового мира» демократии, рынка и дружбы с Западом. Образ Запада как модели для подражания оказался полностью дискредитирован уже к концу 1990-х годов. С приходом Путина на пост президента стартовал ускоренный поиск альтернативной модели, иных ценностей. 

Сначала это было представление, что после ухода Ельцина «Россия встает с колен». Затем появился лозунг о России как «энергетической сверхдержаве».

И, наконец, концепция «суверенной демократии» Владислава Суркова, которая утверждает, что Россия — это демократическое государство, но с собственной национальной спецификой, и никто из-за рубежа не вправе указывать нам, какую именно демократию и как нам нужно строить. 

Читайте также:  Вопрос о правильности подачи заявления в суд о прекращении дела об административном правонарушении

Естественных союзников, полагает твердое большинство, у России нет, и наша принадлежность к европейской цивилизации не означает общности нашей судьбы с Западной Европой и Америкой.

Более молодая и образованная часть россиян по-прежнему тяготеет к Евросоюзу и даже хотела бы вступления в него России, но она — в меньшинстве.

Большинство же хочет строить российское демократическое государство по-своему — и не ожидает из-за рубежа ни помощи, ни советов.

Общественный идеал современных россиян можно обрисовать так. Это независимое и влиятельное, авторитетное в мире государство. Это экономически высокоразвитая держава с достойным уровнем жизни, конкурентоспособной наукой и промышленностью.

Многонациональная страна, где русский народ играет особую, центральную роль, но уважаются и защищаются права людей всех национальностей. Это страна с сильной центральной властью, возглавляемая президентом с широкими полномочиями. Это страна, где торжествует закон, и все перед ним равны.

Страна восстановленной справедливости в отношениях людей друг с другом и с государством.

  • Отмечу, что в нашем общественном идеале отсутствуют такие ценности, как важность сменяемости власти на альтернативной основе; представление об оппозиции как важнейшем институте политической системы; ценность разделения властей и, тем более, их соперничества; идея парламента, партий и представительной демократии вообще; ценность прав меньшинств и, в значительной степени, прав человека в целом; ценность открытости миру, который воспринимается скорее как источник угроз, а не возможностей. 
  • Все вышесказанное и есть важнейшие вызовы российской идентичности, на которые стране предстоит найти ответ, если она хочет достигнуть национальных целей — достойной жизни, общественной справедливости и уважения к России в мире.
  • Мнение автора может не совпадать с позицией редакции

Диффузия личности и четыре состояния идентичности

Люди в состоянии распространения идентичности не придерживаются какого-либо пути для своего будущего, в том числе профессионального и идеологического, и не пытаются найти путь. Распространение идентичности — один из четырех статусов (состояний) идентичности, определенных психологом Джеймсом Марсия в 1960-х годах. В общем и целом, распространение идентичности характерно для подросткового возраста, периода, когда люди работают над формированием собственной идентичности. Но не исключено продолжение такого состояния и в период взрослой жизни.

Ключевые выводы: идентификация личности

Распространение идентичности видится очевидным, когда человек не стремится к идентичности и не пытается её создать. Многие люди, как правило, переживают период распада идентичности в детстве или в раннем подростковом возрасте, пока в конечном итоге не вырастают из этого периода. Однако вполне возможной видится долгосрочная диффузия идентичности.

Джеймс Марсия определил четыре «статуса идентичности». Эти статусы (состояния) идентичности являются продолжением работы Эрика Эриксона по развитию личности подростков.

Распространение идентичности и другие статусы идентичности являются продолжением идей Эрика Эриксона, касающиеся развития личности в подростковом возрасте.

Джеймс Марсия создал статусы как способ для эмпирической проверки теоретических идей Эриксона.

Согласно сценической теории Эриксона, 5-й этап в период подросткового возраста формирует идентичность личности. Согласно Эриксону, главным кризисом этого этапа является идентичность против ролевого замешательства.

Это период времени, когда подростки фактически выясняют собственную принадлежность и перспективы будущего.

Если этого не происходит, существуют риски ввода в состояние замешательства относительно задачи собственного места в этом мире.

  • Джеймс Марсия исследовал формирование идентичности в двух измерениях:
  • 1) прохождение человеком периода принятия решений (кризисный период).
  • 2) принятие человеком конкретного профессионального выбора (идеологического убеждения).

В частности, внимание Марсия к оккупации и идеологии вытекает из утверждений Эриксона о том, что занятие и приверженность определенным ценностям (убеждениям) являются основополагающими частями идентичности. С момента, когда Марсия впервые предложил статусы личности, эти статусы стали предметом глобального исследования, особенно с участием студентов колледжей.

Характеристики диффузионной идентичности

Люди в состоянии распространения идентичности не проходят период принятия решений и не принимают никаких твёрдых обязательств. Эти люди, возможно, никогда не переживали кризисного периода, исследуя возможности для своего будущего. С другой стороны, не исключено прохождение периода исследования, но без принятия решений.

Диффузные идентичности пассивны и живут без учёта собственной текущей принадлежности и желаний на будущее. В результате цели таких личностей – не испытывать болей, но испытывать удовольствия. Диффузные идентичности, как правило, испытывают недостаток самооценки, ориентированы на внешнюю среду, имеют более низкий уровень автономии и несут низкую личную ответственность за свою жизнь.

Исследования по распространению идентичности показывают, что эти люди склонны чувствовать себя изолированными и даже склонны к уходу из мира сего.

В одном из своих исследований Джеймс Донован обнаружил, что люди, распространяющие личность, с подозрением относятся к другим и считают, что близкие не понимают их.

Такие люди часто прибегают к механизму преодоления недопонимания — уединяются в собственных фантазиях.

Некоторые подростки в распространении идентичности могут напоминать явных бездельников или отстающих в учёбе.

Подростки, чья идентичность распространена в сфере идеологии, могут демонстрировать аналогичное отсутствие внимания и приверженности в области политики, религии и других мировоззрений.

Например, подросток, приближающийся к избирательному возрасту, зачастую не способен выражать предпочтения между кандидатами от разных партий на предстоящих выборах и не учитывает политическую перспективу этих кандидатов.

Когда люди вырастают из диффузии личности?

Люди способны переходить из одного статуса личности в другой, поэтому распространение личности обычно не является постоянным состоянием. Это явление нормально для детей и подростков, которые переживают период распространения идентичности.

До момента достижения подросткового возраста дети часто не имеют чёткого представления о самих себе и собственных предпочтениях. Как правило, будучи только на стадии среднего и старшего возраста, люди начинают плотнее изучать интересы, мировоззрения и перспективы. В результате стартует процесс будущего видения личности.

Тем не менее, исследования показали: долгосрочная диффузия идентичности возможна. Например, исследование, где оценивался статус личности в возрасте 27, 36 и 42 лет, показало интересный результат.

Многие участники, находившиеся в разных сферах жизни, включая профессиональную, религиозную и политическую, в возрасте 27 лет, оставались неизменными в своей идентичности вплоть до контрольного возраста — 42 года.

Кроме того, исследованием 2016 года обнаружено, что люди, которые продолжали находиться в статусе распространения личности в возрасте 29 лет, фактически притормаживали свою жизнь.

Либо активно избегали, либо не могли исследовать возможности или вкладываться в такие опционы, как работа и отношения.

Подобные личности рассматривали мир как случайный и непредсказуемый, и поэтому воздерживались от разработки дальнейшего направления своей жизни.

Понятие национальной идентичности

В статье рассматривается модель национальной идентичности.

Усиливающиеся антиглобалистские тенденции связаны с тем, что люди хотят быть не просто представителями общего мира, а носителями определенной этнокультурной национальной общности.

Человек нуждается в чувстве принадлежности к нации и ощущении этнической группы как сплоченного целого, имеющего отличительные традиции, культуру и язык.

национальная идентичность

Справочное издание «Encyclopedia Americana» предлагает следующее определение термину «нация».

Нация – большая группа людей, которые рассматривают себя как общность или группу и которые обычно ставят лояльность к группе выше любых других конфликтующих форм лояльности.

Часто нации присуща одна или несколько из следующих особенностей: язык, культура, религия, политические и другие институты, история, с которой она

Таким образом, можно полагать, что национальная идентичность возникает из чувства членства в общности, которая может назвать себя нацией.

Национальная идентичность – это и особая форма групповой идентичности, благодаря которой, несмотря на недостаток физических контактов, люди считают себя объединенными вместе, потому что их объединяют язык, множество традиций, историческая память о прошлом, которое постоянно переживается в настоящем как гордость успехами и достижениями нации или наоборот — как стыд за поражения, неудачи.

Национальная идентичность возникла в психологии из теории социальной идентичности, которая утверждает, что принадлежность к социальным группам (например, религиозным группам или профессиональным группам) служит важной основой для формирования личности.

Членство в группе (группах), а также ценность и эмоциональная значимость этого членства являются важной частью становления человека.

Одно из первых заявлений о социальной идентичности было сделано Куртом Левином, который подчеркнул, что людям необходимо твердое чувство групповой идентификации, чтобы поддерживать чувство благополучия.

В связи с этим коллективная идентичность представляет собой всеобъемлющую основу для различных типов развития идентичности, подчеркивая многомерность членства в группах. Часть коллективной идентичности включает психологическое позиционирование себя в группе, членам которой свойственны некоторые общие черты. Такое позиционирование не требует от людей прямого контакта со всеми членами группы.

Развитие национальной идентичности включает формирование идентичности в процессе самокатегоризации индивида в национальной группе и психологической привязанности к ней. Данная идентичность характеризуется как часть Я-концепции и идентификации человека в качестве личности.

За некоторыми редкими исключениями, развитие национальной идентичности связано с положительными психологическими результатами: психосоциальным развитием (например, уверенностью в себе, меньшими депрессивными симптомами) и академическими результатами (например, интерес к учебной деятельности).

Д. Кац, Х. Келман выделяются следующие формы национальной идентичности:

  1. Символическая принадлежность к нации, когда связи на уровне индивид-группа характеризуются тесной эмоциональной привязанностью к ценностям и символам коллектива. В периоды угрозы, разрушения традиционных связей символическая принадлежность к нации рассматривается как средство уменьшения тревоги путем поддержания идентичности и групповой сплоченности;
  2. Приверженность нормам – характеризуется латентной связью с нацией, подчиненной более насущным ролям, которые ассоциируются с профессиональными, религиозными и родственными группами;
  3. Функциональная принадлежность – модель такой связи с нацией, когда индивид определят свою роль в рамках институциональной ответственности. Некоторые лишь время от времени демонстрируют лояльность институтам власти или участвуют в религиозных и общественных движениях.
Читайте также:  Как привлечь к субсидиарной ответственности за банкротство с 1 июля

Развитие национальной идентичности начинается в подростковом возрасте, но описывается как процесс формирования идентичности во времени, обусловленный сочетанием опыта и действий индивида, включающий в себя получение знаний, понимание, а также чувство принадлежности к национальной группе. На каждой стадии развития индивид сталкивается с определенным кризисом. В подростковом возрасте поиск и формирование идентичности являются критически важными задачами. Эта стадия в конечном итоге приводит к устойчивому самоощущению. Сформированная идентичности приносит удовлетворение и чувство надежности. В ином случае индивиду не хватает ясности в отношении своей роли в жизни. В частности, приверженность национальной идентичности может помочь уменьшить депрессивные симптомы, возникающие вскоре после дискриминации, что, в свою очередь, снижает общий стресс.

Джеймс Маршия разработал модель Эрика Эриксона и связал формирование идентичности с различными этапами жизни. Он выделил два процесса, которые формируют национальную идентичность: исследование идентичности и приверженность к группе.

Модель развития национальной идентичности Джин Финни представляет в виде многомерной модели, теоретическую основу которой положили Эриксон и Маршия. Он различает три этапа прогрессии:

  1. Неисследованная национальная идентичность. До подросткового возраста дети либо мало задумываются о национальной принадлежности, либо предполагается, что они унаследовали свою национальную идентичность от других, вместо того, чтобы изучать этот вопрос самим. В широком смысле «социализация» означает приобретение поведения, ценностей и установок национальной группы. На этот процесс могут повлиять: семья, сверстники и общество в целом. То есть агенты первичной социализации воздействуют на чувство принадлежности детей и их общее отношение к национальным группам. Дети могут усваивать как положительные, так и отрицательные сведения и, следовательно, иметь противоречивые чувства по поводу национальной принадлежности.
  2. Поиск национальной идентичности. В начале подросткового возраста ставится под сомнение общепринятые взгляды на национальную принадлежность и возникает более глубокое понимание. Обычно этот этап характеризуется осознанием существования национальных отношений, например, дискриминации. Появляется интерес к получению большего количества знаний о своей культуре и активное участие в таких мероприятиях, как обсуждение с другими людьми национальных особенностей, чтение книг по этой теме и размышления о текущих и будущих последствиях своей национальной принадлежности.
  3. Достижение национальной идентичности. Этот этап характеризуется ясностью в отношении своей национальной идентичности. Фаза достижения включает в себя безопасное, уверенное и стабильное ощущение себя. Данный период характеризуется как реалистичная оценка своей группы в более широком социальном контексте. Хотя достижение представляет собой высший уровень развития национальной идентичности, Финни считает, что повторное обследование может происходить в зависимости от опыта, полученного с течением времени.

Исследователи полагают, что приверженность к группе связана с необходимостью в социальной поддержке и снижении тревожности.

Существует множество положительных результатов, связанных с сильной и стабильной национальной идентичностью, включая повышение самооценки, улучшение психического здоровья, снижение возможности возникновения девиантного поведения и более высокие академические достижения.

Но с другой стороны, исследование национальной идентичности может привести к уязвимости и негативным последствиям, таким как депрессия. Это связано с чувствительностью человека к дискриминации и национальным конфликтам, то есть к отрицательным сторонам национальной принадлежности.

Также было исследовано влияние семьи на становление личности. Определенные аспекты воспитания детей, такие как расовая социализация молодежи, влияют на формирование национальной идентичности. Исследования показали, что чем ближе подростки чувствовали себя к своим родителям, тем больше они сообщали о чувстве связи со своей национальной группой.

Национальная идентичность, таким образом, является специфическим «изобретением» современности, и ее значимость связана с поддержанием чувства приверженности к социальной группе и появлением ощущения надежности и уверенности.

  1. Бернс Р. Развитие Я-концепции и воспитание / Р. Бернс. – М.: Прогресс, 1986. – 420 с.
  2. Бромлей Ю. В. Очерки теории этноса / Ю. В. Бромлей. – М.: Наука, 1983. – 412 с.
  3. Стефаненко Т. Г. Этнопсихология / Т. Г. Стефаненко. – М.: Аспект Пресс, 2004. – 368 с.
  4. Ушаков Д. Н. Толковый словарь современного русского языка / Д. Н. Ушаков. – М.: «Аделант», 2013. – 800с.
  5. Эриксон Э. Идентичность: юность и кризис / Э. Эриксон. – М.: Прогресс, 1996. – 344 с.

Индивидуализм и категориальные идентичности

Индивидуализм и категориальные идентичности

Национальность — лишь одна из многих «категориальных» идентичностей, которые приобрели центральное значение в современную эпоху. Им способствует крупный масштаб, но они не имеют четкой связи с каким-то определенным размером группы.

Определяющая черта — выделение по сходству признаков члена, входящего в совокупность эквивалентных членов. Кланы и возрастные группы — это категориальные идентичности в отличие, скажем, от происхождения, потому что индивиды являются их членами напрямую, а не через посредство сетей отношений.

Как мы видели выше, карты с их пестрыми лоскутками стран отражают категориальную идентификацию наций: они служат вместилищами для членов, которые схожи между собой, поскольку национальная идентичность является определяющей.

Этот тип категориального осмысления наций оказывает большое влияние на социологов, которые считают единицей анализа национальные государства, как если бы каждое из них было более или менее целостным и четко ограниченным (см.: Tilly 19 84).

Таким образом, дискурс национализма имеет много общего с дискурсами расы, класса, гендера и другими призывами к сплоченности, основанными скорее на сходстве индивидов, а не на конкретных сетях отношений. Индивиды — это единицы, которые объединяются в категориальные идентичности.

Задолго до современного национализма многие религиозные идентичности действовали таким же образом (Андерсон 2001).

Так, человек мог стать христианином через обращение независимо от того, кем были его родственники, и считалось, что христиане образовывали группу — очень большую группу — благодаря своим общим убеждениям и практикам, а не благодаря какому-то особому родству или иным отношениям между ними.

И хотя христиане вступали в такие отношения друг с другом, их было слишком много для того, чтобы подобные отношения могли стать исходной основой общей идентичности; каждый из них мог иметь непосредственные отношения только с небольшой частью целого.

Христиане в различных местах отличались друг от друга, но — по крайней мере в принципе — не настолько, чтобы это имело теологическое значение. Средневековый католицизм был ближе к модели родства/этничности со своей включенностью в иерархию приходов и властей, которая считалась более значимой, и личным откровением, которому придавалось меньшее значение. Хотя их мобилизация осуществлялась на региональной/политической основе, крестовые походы способствовали развитию более категориальной идентичности среди христиан благодаря противостоянию «язычникам», «неверным» или мусульманам.

Феодальная Европа сочетала свою опору на родство и происхождение (не только у претендентов на трон и аристократические титулы, но и у будущих наследников земельных наделов среди простых крестьян) с иерархией встроенных категорий: подданных феодальных господ на различных уровнях — от менее крупных сеньоров и рыцарей до крестьян.

Иерархия определялась занятием и социальными правами и обязанностями. Города были аномалиями в рамках этой концепции «феодального» целого, хотя их «свободные» жители во многом делились на профессиональные корпорации и статусные иерархии.

В гильдиях и схожих организациях родство могло играть важную роль, но все более и более распространенной официальной структурой членства была категориальная: существовали свободные подмастерья и дающие им работу мастера.

Многие в современной Европе считали феодальную Европу наивысшим примером традиционного общества, недооценивая тем самым его внутреннюю динамику и степень, в которой общества, определяемые родством и происхождением (и вообще не имеющие письменности и государственности), вроде талленси, отличались от современных обществ[31].

По мере модернизации Европы все больше росла опора на категориальные идентичности. Миграция и постепенная интеграция областей в более крупные государства привели к появлению этнических объединений. Протестантизм выделял особую категорию индивидов — «верующих». Неслучайно таким категориям верующих оказалось несложно отколоться от более крупной целостности.

Протестантская Реформация и религиозный плюрализм привели к появлению множества религиозных категорий.

Возникновение классовой системы вместо иерархии определенных отношений с взаимными обязательствами создало одну из наиболее впечатляющих категориальных систем, в основе которой, по замечанию Маркса, лежали пролетариат и буржуазия, состоявшие из совокупностей взаимозаменяемых членов[32].

Хотя нации могут иметь идеологии общего происхождения и родства, они организуются прежде всего как категории индивидуальных членов, выделяемых на основе различных культурных признаков — общего языка, религии, обычаев, имен и т. д.

Кроме того, нации обычно считаются индивидами — неделимыми в буквальном и едиными, развивающимися в ходе истории, подобно тому как обычные люди проживают свою жизнь, в метафорическом смысле. И все же они подвержены делению.

Националисты обычно говорят, что индивиды не в состоянии осуществить свою личную свободу, если население «несвободно» в смысле политического самоопределения, и одновременно требуют, чтобы индивиды предполагаемой нации твердо придерживались некоего общего стандарта культуры и поведения.

Оставьте комментарий

Ваш e-mail не будет опубликован. Обязательные поля помечены *